Анализ одной проповеди отца Александра Шмемана

Мировоззрение о. Александра Шмемана

протоиерей Александр ШмеманПримерно к сер. 60-х гг. отец Александр Шмеман получил широкую известность как проповедник. Его выступления воспринимались с большим энтузиазмом в среде т.н. Американской автокефальной церкви, которую он основал, а также в кругу парижской школы «православного» модернизма. Несколько менее понятно, почему и в России о.Ш. еще в советское время приобрел славу проповедника. Наряду с другим крайним модернистом и революционером в области проповеди — митр. Антонием Сурожским — о.Ш. стал основателем целой школы гомилетики, процветающей сегодня в Русской Православной Церкви.

Последний факт тем более загадочен, что, помимо ярко модернистского или даже нехристианского содержания, литературная продукция о.Ш. не обладает ни единым художественным достоинством. Не считать же, в самом деле, положительным качеством то прилежание, с каким о.Ш. сочинял свои дисгармоничные атеистические проповеди, или дерзость, с какой он осмеливался выступать со своими посторонними вере размышлениями.

Проповедь о.Ш. нетрадиционна по форме и по содержанию. Мало того, она написана на им сочиненном новоязе, и о.Ш. не соблюдает ни порядок мысли, ни порядок изложения.

Главная мысль в проповеди о.Ш. как правило оформлена в виде псевдологии (лжемысли). Соответственно, выступления о.Ш. уродливы с точки зрения композиции, поскольку композиционное совершенство немыслимо без ясного изложения ясной мысли. А между тем, пользуясь словами В. Фаворского, можно сказать, что «всякое представление автора о Боге есть композиционное начало» (Фаворский, Владимир Андреевич. Воспоминания современников. Письма художника. Стенограммы выступлений. М.: Книга, 1991).

В глазах почитателей эти недостатки о.Ш., как проповедника, с избытком искупаются неритмичной целостностью потока его речи, примерно как у Луи-Фердинанда Селина. Свойственная церковной проповеди торжественность заменяется здесь напыщенностью, концентрированным потоком сознания, где слова входят одно в другое, так что возникает впечатление не эуфонии, а безобразной монолитности речи. Такая проповедь, если выразиться несколько грубовато, падает на голову слушателя как кирпич, и этим достигает своей цели.

Сходство с модернистской литературой, прежде всего французской, не является случайным. Мы уже отмечали, что труды о.Ш. являются прямой трансляцией воззрений западных модернистов, также по большей части французских. В литературный круг чтения о.Ш. входили Леон Блуа, Жорж Бернанос, Андре Жид, Марсель Пруст, Жюльен Грин, упомянутый Селин и др. С некоторым удивлением отметим присутствие в этом списке Франсуа Мориака.

В «Дневнике» о.Ш. перечисляет содержание своего багажа: «В русской литературе: 1) Толстой, причем читал и перечитывал всегда с наслаждением, во-первых, «Анну Каренину» и, во-вторых, «Войну и мир». Остальное не перечитывал. 2) Достоевского прочел, но за исключением «Братьев Карамазовых» не перечитывал, не тянуло никогда. 3) Чехова могу и хочется перечитывать почти всегда. 4) Тургенева — кое-что перечитал, но с ленцой и случайно. 5) Пушкина — перечитывал, особенно «Капитанскую дочку» и «Повести Белкина». 6) Гоголя — перечитываю всегда с новым наслаждением. 7) Набокова тоже (ради именно почти физического наслаждения). 8) Бунина и т.д. Лермонтов, Розанов, поэты — почти все (не люблю Гумилева и всех «народников», все отдающее «люли, люли…»).

Во французской литературе: Мориак, Жюльен Грин, Жид, Пруст.

Английскую и немецкую не знаю совсем.

Ужасно люблю биографии, дневники (Paul Leautaud).

Вот и весь мой «багаж», в сущности» (Дн. С. 189). И это багаж весьма скудный, надо признать.

Для такой нарочитой примитивизации у о.Ш. были свои причины. В духе реализма Писарева его интересуют не тексты, а вещи. Размышляя над самим собой, о.Ш. приходит к таким выводам: «Я не люблю «идейной» литературы: философии, богословия и т.д. Не люблю потому, думаю, что ощущаю ее ненужной мне, моему видению жизни и религиозному опыту. Идеям и идеологиям предпочитаю конкретное, живое, единичное. Так, всю жизнь читал о французских модернистах, но интересуют меня они как люди, а не их идеи…Убеждение, что никакие «общие идеи» не объясняют реальности и потому, в сущности, не нужны…» (Там же).

Поскольку идеи и бывают только общие, то в данном случае о.Ш. сообщает нам о своем резком феноменализме, допустимом и поощряемом в современной науке, но, если вдуматься, несовместимом с художественной литературой, поскольку, как верно отметил еще Х. Вольф: «Понимание мыслей автора не есть воспроизведение его «представлений», а есть познание самой истины» (цит. по: Шпет, Г. Мысль и Слово. Избранные труды. М.: РОССПЭН, 2005 С. 295).

Мы в данной главе также перейдем от общих суждений к конкретике и предложим анализ одной проповеди о.Ш., и нас будет занимать один, но зато очень важный вопрос: верует ли сам о. Шмеман в Благовещение, а также попытаемся изложить то, как его вера или неверие отразились в его проповеди на

Благовещение Пресвятой Богородицы

«Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!»

Мало в христианской Церкви, в религиозной традиции, в религиозной памяти христианских народов столь радостных и светлых праздников, как весенний праздник Благовещения. А вместе с тем, кажется, ни одно из событий, описанных в Евангелии, не вызывает у неверующего, у скептика, у рационалиста столько недоверия и скептицизма, как именно это странное событие. Этот ангел, посылаемый с неба к юной женщине, это странное обещание, этот непонятный разговор… Нет, даже если и готов скептик, как он говорит, признать некую историческую основу у христианства, если готов не все скопом отрицать, то не здесь, не в этой детской сказке. И выходит, что вся наша радость, весь этот взрыв ликования: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!» — что все это, так сказать, — ни о чем, о легенде, о мифе, или даже еще страшнее… об обмане.

Но пройдите по музеям всех стран, и со всех стен будут сиять на вас эта лазурь неба, этот радостный и трепетный лик ангела, обращенного к Деве, Ее смирение, Ее неземная красота. Войдите в храм в вечер под Благовещение и дождитесь этого торжественного момента, когда в наступившей тишине раздастся эта сладостная песнь, которой мы ждем целый год: «Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся!» Что это?

Обман, самообман, длящийся почти две тысячи лет? И если обман, то как же ему радоваться и о чем эта особенная благовещенская радость?

Вот тут, в такие минуты так ясно становится то трагическое, слепое, тупое и злобное непонимание, которым обращено к религии неверие. Это какой-то вечный, неистребимый Смердяков, с прихихикиванием развенчивающий стихи. Действительно, кто же это говорит в «стихах-с» — глупо и ненужно. И торжествует Смердяков свою вечную победу, и кажется ему, что со стихами покончено, ибо как можно серьезно защищать их — глупость, и дело с концом. Но вот и после Смердякова люди не только пишут стихи, но и зачитываются ими, и они нужны им неизмеримо больше, чем та плоская и утилитарная премудрость, о которой возвещают, что она приведет человечество к полному и окончательному счастью. Но вот и после всех развенчаний религии приходится собирать совещания по вопросу, «что делать с ростом религиозности у молодежи». Слышите? — У молодежи, а не у уходящих и обреченных поколений. Ибо ведь вот оно, то, чего никогда, никогда не поймет Смердяков. Не поймет, что есть другая правда, высшая правда, та, к которой неприменима таблица умножения и химический опыт, неприменима даже наша обычная, рассудочная, рациональная речь. Эту правду нам дает, сообщает, раскрывает поэзия. И эту же правду, на неизмеримо большей глубине, дает, сообщает нам религия.

Да, это, конечно, детские слова, да, это своего рода сказка: «Послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве Мария». И потом: «Радуйся!» (Лк. 1:26—28), и это обещание, и это сомнение, и эта самоотдача… И, конечно, неприменимы к этому таинственному рассказу наши обычные категории — как, когда, каким образом, — как неприменимы они и к торжественному утверждению Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1). Ибо и речь идет тут не о событиях в нашем понимании этого слова, а о событии духовного порядка, об откровении душе и сердцу. На этой плоскости это именно правда, и правда более глубокая, чем все наши земные и ограниченные правды; и доказательством тому эта радость, что вот уже две тысячи лет ключом бьет и разражается светлым ливнем хвалы: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!».

Ведь вот, даже пословица говорит — нет дыма без огня. Но какой же тогда должен быть этот огонь, что и горит, и светит, и греет, и побеждает в нашем темном, холодном и таком плоском, смердяковском мире? Благовещение, благая весть — новость, никогда не переставшая быть новостью — новой, неслыханной и ослепительной. Ведь вот — вчерашние новости истлевают в желтеющих ворохах газетной бумаги. Но вечно новой остается эта весть о спасении, о радости, о пришествии к нам Бога. И вечно трепетным остается это смиренное принятие: «Се, раба Господня, да будет мне по слову твоему» (Лк. 1:38). И вечно новым остается это сочетание неба и земли, красоты небесной и красоты земной, Божественного голоса и человеческого приятия. А все это и есть праздник Благовещения.

И в Церкви в этот вечер мы не рассказываем о прошлом и не вспоминаем того, чего не можем помнить. Все это как будто на наших глазах, на этой земле случается с нами. Мы — свидетели и участники не события и не факта, а таинственной глубины того, что за всеми событиями и за всеми фактами, той глубины, которая находит наконец в жизни свой последний смысл, свою высшую цель, свою внутреннюю ценность.

Христианство начинается с благовещения, начинается со слышания нами небесного голоса. И с нашего принятия этой вести. Благовещение — это действительно и в полноте своей праздник Божественной любви и человеческой свободы. Свободы, свободно принимающей любовь. Именно поэтому: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!». Вот скоро соберемся мы снова и услышим эти слова, услышим: «Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся!» И то, что произойдет с нами, — это чудо прикосновения к неземному, к такой чистоте, к такой любви, к такому послушанию, которых мы не знаем в этом мире и в наших грешных отношениях. Все это будет снова дано нам как некий небесный дар, а получение этого дара, слышание этого голоса и принятие и есть сущность праздника, сущность веры, сущность христианской жизни (ПиБ. С. 39-42).

Начав с темы праздника: «Мало в христианской Церкви, в религиозной традиции, в религиозной памяти христианских народов столь радостных и светлых праздников, как весенний праздник Благовещения»,- о.Ш. сразу вслед за этим переходит к полемике с атеизмом: «А вместе с тем, кажется, ни одно из событий, описанных в Евангелии, не вызывает у неверующего, у скептика, у рационалиста столько недоверия и скептицизма, как именно это странное событие».

Гиперболы, которые использует в данном случае о.Ш., сигнализируют читателю, что автор намерен сегодня говорить на особом — поэтическом — языке.

Как мы выяснили раньше, для о. Ш. не является авторитетным ни догмат, ни чудо. Христианство для него не доктрина, а чудо ничего не доказывает. Христианство не имеет никаких оснований, хотя бы и в непрестанно упоминаемом о. Ш. опыте. Здесь нелишне напомнить, что о.Ш и сам не прочь считать мифом и легендой, например, рассказ Библии о грехопадении (ПиБ. С. 83). «Символом-мифом-сказкой» он считает и рассказ о сотворении человека Богом (ПиБ. С. 93). Так как же о.Ш. будет опровергать атеистов? Собственно, никак.

О.Ш. выдвигает против атеизма следующее возражение: неужели, говорит он, «вся наша радость, весь этот взрыв ликования: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!» — что все это, так сказать, — ни о чем, о легенде, о мифе, или даже еще страшнее… об обмане».

Обратим внимание, что связь между фразами в данном случае — чисто формальная, через «а вместе с тем»: «Мало в христианской Церкви, в религиозной традиции, в религиозной памяти христианских народов столь радостных и светлых праздников, как весенний праздник Благовещения. А вместе с тем, кажется, ни одно из событий, описанных в Евангелии, не вызывает у неверующего, у скептика, у рационалиста столько недоверия и скептицизма, как именно это странное событие». В чем здесь «а вместе с тем»? Почему он поражает атеистов с помощью «кажется»?

Дальше о.Ш. тонет в известной романтической псевдологии, которая гласит, что любое празднование и радость сами по себе опровергают неверие и апатию (см. выше в гл. «Против доказательств» на материале книги М. Абрамса Natural Supernaturalism: Tradition and Revolution in Romantic Literature). Надо также отметить, что за этой псевдологией стоит не ясная мысль, а нерасчлененное смещение предрассудков, мысли, чувства. О.Ш. опирается на это общее место, рассчитывая, что его слушатели уловят этот романтический мотив без дополнительных объяснений.

О.Ш. сообщает: «Но пройдите по музеям всех стран, и со всех стен будут сиять на вас эта лазурь неба, этот радостный и трепетный лик ангела, обращенного к Деве, Ее смирение, Ее неземная красота. Войдите в храм в вечер под Благовещение и дождитесь этого торжественного момента, когда в наступившей тишине раздастся эта сладостная песнь, которой мы ждем целый год: «Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся!» Что это? Обман, самообман, длящийся почти две тысячи лет? И если обман, то как же ему радоваться и о чем эта особенная благовещенская радость?»

Как мы уже говорили выше, сила у этого аргумента отсутствует совершенно, поскольку от человеческой радости невозможно заключать к истинности Благовещения. Наоборот: пожалуйста.

Сила у этого аргумента отсутствует, поскольку индуисты или буддисты также по-своему радуются и празднуют, и также на протяжении тысячелетий. Собственно, и атеисты, и грубые язычники празднуют Новый год, или, скажем, китайский Новый год. Сходство на этом кончается, поскольку дело не в людях, а для о.Ш. — только начинается.

Разница, разумеется, в том, что язычники и буддисты празднуют события вымышленные или наполненные вымышленным смыслом, типа «просветления Будды». Итак, этот аргумент падает, даже не возникнув.

С другой стороны, риторические вопросы, задаваемые о.Ш., имеют самое прямое разрешение в словах Ангела Деве Марии: «И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца» (Лк. 1:30-33).

Почему радость Девы Марии о том, что Она родит Спасителя, должна быть нашим самообманом или, наоборот, правильным нашим чувством? Потому что о.Ш. не верит рассказу Библии, а относит слова Ангела к нам, соответственно редактируя слова величания, обращенные к Богородице, которые приводятся в характерном сокращении: «Архангельский глас вопием Ти, Чистая: радуйся, Благодатная, Господь с Тобою». О.Ш. совершает насилие, разрывая слова: «радуйся, Благодатная, Господь с Тобою», и так выходит, что это величание и призыв радоваться относится и к православным христианам. Это тупое и мутное невнимание к слову Писания и такое же мутное внимание человека к самому себе, которое в данном случае авторитарно навязывается о.Ш. слушателям.

Далее о.Ш. продолжает диалог с атеизмом, противопоставляя стихи и — «плоскую и утилитарную премудрость, о которой возвещают, что она приведет человечество к полному и окончательному счастью». При этом о.Ш. соглашается с атеистами, что к правде религии «неприменима таблица умножения и химический опыт, неприменима даже наша обычная, рассудочная, рациональная речь. Эту правду нам дает, сообщает, раскрывает поэзия. И эту же правду, на неизмеримо большей глубине, дает, сообщает нам религия». Точно тот же аргумент выдвигал против Христианства Людвиг Фейербах.

О.Ш. считает нужным еще раз подчеркнуть, что о Христианстве он намерен говорить не на обычной, рассудочной, рациональной речи, а на патологическом языке. И это действительно так. Для прикрытия своего неверия он использует разнообразные приемы ухода от преследования: неопределенность, пустословие и многословие, напыщенность, фальсифицированный «церковный» стиль речи.

К церковному стилю относятся, например, «ибо», употребление анафоры: «Но вот и после Смердякова… Но вот и после всех развенчаний религии». Еще анафора: «Но вечно новой остается эта весть о спасении, о радости, о пришествии к нам Бога. И вечно трепетным остается это смиренное принятие: «Се, раба Господня, да будет мне по слову твоему» (Лк. 1:38). И вечно новым остается это сочетание неба и земли».

Нельзя сказать, чтобы этот торжественный стиль был о.Ш. последовательно выдержан. Нет, он перемежается дискредитирующими веру аргументами, выраженными вполне по хулигански. Причем тут, скажем, Смердяков, который вносит в проповедь на Благовещение культурный диссонанс?

О.Ш. даже прямо декларирует торжественность: «торжественное утверждение Библии», но в самóм его тексте никакой торжественности нет, а скорее суетливость, мельтешение. Равным образом и радость в проповеди им просто декларируется, а сам тон и текст проповеди отнюдь не радостно возвышенный, а банальный и приземленный, замкнутый на земное, на «наше», человеческое.

От повторения слова «радость» радостно не становится: это всё равно чужая радость, даже если она наша, но наблюдаемая со стороны. Трудно сказать, знал ли об этом о.Ш., но в романтическое понятие о радости и праздновании заложена неизбежная романтическая неуспокоенность, раздвоенность между тем, чтó есть, и недостижимым идеалом.

Не опровергнув ни в чем атеизм, о.Ш. с ним соглашается: «Да, это, конечно, детские слова, да, это своего рода сказка: «Послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве Мария». И потом: «Радуйся!» (Лк. 1:26-28), и это обещание, и это сомнение, и эта самоотдача».

Заметим, что выше о.Ш. «возражал» атеистам: «неужели это сказка?». Теперь о.Ш. согласен: «Да, сказка».

Почему слова Писания объявляются «детскими», почему Благовещение ему кажется «сказкой», о.Ш. не объясняет. Зато далее признание о.Ш. в неверии в Благовещение приобретает достаточно развернутый вид. Он сообщает: «И, конечно, неприменимы к этому таинственному рассказу наши обычные категории — как, когда, каким образом, — как неприменимы они и к торжественному утверждению Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1:1)».

Итак, о.Ш. говорит строго о «рассказе», но не о факте или событии, потому что за событием Благовещения он отрицает всякую истинность: к нему, будто бы, неприменимы категории: «как, когда, каким образом», а также «обычная, рассудочная, рациональная речь». Здесь мы имеем прямую полемику о.Ш. со Священным Писанием, которое, как всем известно, подробно рассказывает «как, когда, каким образом» и рассказывает не на языке поэзии, а простым и прямым повествованием.

Евангелист говорит о «когда»: «Во дни Ирода, царя Иудейского» (Лк. 1:5); «в шестой месяц» (Лк. 1:26).

Как, кто: «В шестой же месяц послан был Ангел Гавриил от Бога в город Галилейский, называемый Назарет, к Деве, обрученной мужу, именем Иосифу, из дома Давидова; имя же Деве: Мария. Ангел, войдя к Ней, сказал: радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами. Она же, увидев его, смутилась от слов его и размышляла, что бы это было за приветствие. И сказал Ей Ангел: не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога; и вот, зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца» (Лк. 1:26-33).

Каким образом: «Ангел сказал Ей в ответ: Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим» (Лк. 1:35).

Где в этом повествовании о.Ш обнаружил хотя бы намек на метафору, иносказание?

Благовещение перестает для о.Ш. быть даже событием вообще: «Речь идет тут не о событиях в нашем понимании этого слова, а о событии духовного порядка, об откровении душе и сердцу».

Лишне напоминать, что Евангелие учит именно событиях, и событиях истинных, вплоть до Пасхального: «Воистину воскресе Христос!». «Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях» (Лк. 1:1),- начинает свое Евангелие евангелист Лука и переходит к повествованию о рождении Иоанна Предтечи, о Благовещении, о Рождестве.

Что же взамен обычной человеческой речи и рассказа об истинно бывших событиях может предложить о.Ш.? Вроде бы он собирался раскрыть духовный смысл событий, но это ведь по определению невозможно для холиста, которые отрицает всякий дуализм духовного и физического.

Так и получается, что о.Ш. предлагает увидеть Благовещение как «правду, и правду более глубокую, чем все наши земные и ограниченные правды», но далее совершенно оказывается неспособен показать, в чем же состоит эта более глубокая правда Благовещения. И по очень понятной причине: весьма затруднительно было бы найти более глубокий смысл, если не веровать в истинность Писания, в то, что Благовещение действительно было.

Вместо еще более глубокой правды, о.Ш. неожиданно возвращается к романтической аргументации от человеческой радости и праздника: «Доказательством тому эта радость, что вот уже две тысячи лет ключом бьет и разражается светлым ливнем хвалы: «Благовествуй, земля, радость великую, пойте, небеса, Божию славу!»». Указав, что «даже пословица говорит — нет дыма без огня», о.Ш. переходит к мистике времени.

Он говорит о новизне Благовещения, как если бы всё новое было непременно чем-либо хорошим: «Благовещение, благая весть — новость, никогда не переставшая быть новостью — новой, неслыханной и ослепительной. Ведь вот — вчерашние новости истлевают в желтеющих ворохах газетной бумаги. Но вечно новой остается эта весть о спасении, о радости, о пришествии к нам Бога».

Это своеобразная новизна и не менее своеобразная идеологическая свобода, гимном которой и завершает о.Ш. свою проповедь. При этом о.Ш. не забывает сделать выпад против истинности Благовещения, когда говорит: «В Церкви в этот вечер мы не рассказываем о прошлом и не вспоминаем того, чего не можем помнить».

С другой стороны, о.Ш. «актуализирует» (выражаясь на его новоязе) сиюминутное и преходящее значение праздника (человеческую радость собравшихся на празднование), тем самым лишая его вечного и исторического содержания. В споре с атеистами это громадный провал, полная капитуляция, но ведь о.Ш. с атеистами на самом деле и не спорит.

Мы не совсем справедливы к о.Ш., когда говорим, что он не раскрывает более глубокую правду. Почему же! Раскрывает, только правда эта оказывается вполне «нашей», т.е. человеческой: «Христианство начинается с благовещения, начинается со слышания нами небесного голоса. И с нашего принятия этой вести».

Ясно, что этим пассажем унижается Благовещение Деве Марии, оно переносится в наш внутренний духовный мир, где также происходит «благовещение».

Что мы можем заключить из разбора проповеди о.Ш.? Что он не верует в Благовещение, именно не верует сам лично, а не только по каким-то соображениям не исповедует церковную веру.

Согласно о.Ш., Благовещение следует «понимать в стихах»: это сказка, литературное сочинение, однако очень важное для нас независимо от достоверности или недостоверности Писания.

О.Ш. обольщает читателя. Он предоставляет слушателю свободно верить или не верить в Благовещение, настаивая лишь на том, что поэтическое сказание о Благовещении имеет для нас очень важное значение. Он обращает внимание на чисто человеческое содержание Христианства. Собственно, это вполне атеистический ход мысли, лежащий в основе, например, «Сущности Христианства» Людвига Фейербаха.

Разумеется, если о.Ш. не верит в событие Благовещения, если Евангелие для него не содержит повествования об истинных событиях, чтó остается в нем от христианина? Только то бесстыдное признание, что ему лично нужно именоваться христианином для неизвестных целей? То, что оно «зачем-то» нужно и всем нам?

Роман Вершилло

Продолжение следует…

Advertisements

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s