«Пути русского богословия»

(Париж, 1937) — капитальное сочинение прот. Георгия Флоровского, представляющее собой обзор русского богословия с Крещения Руси до начала XX века в его связи и (мнимом) отрыве от богословия Святых Отцов и «византинизма».

Как и прочие деятели русской эмиграции, о. Флоровский искал ответов на вопрос о причинах российской революционной катастрофы. Ее корни он усматривает в отрыве от патристики и византинизма.

Автор подчеркивает, что это умственный отрыв, указывая в модернистском ключе, что сама жизнь Церкви оставалась в своем существе Православной и Церковной. Как это могло бы сочетаться с «умственным» отрывом от корней Христианства, понять невозможно.

Это верно лишь отчасти даже для послепетровского периода, когда разрыв между «интеллигенцией» и «народом» прошел именно в области веры, и уж совсем невероятно в отнесении к эпохе прп. Сергия Радонежского или сщмч. Филиппа Московского.

Уже само существование святых в ходе всей истории Русской Церкви заведомо опровергает основное наблюдение о. Флоровского о том, что в истории русского богословия чувствуется творческое замешательство. И всего болезненнее был этот странный разрыв между богословием и благочестием, между богословской ученостью и молитвенным богомыслием, между богословской школой и церковной жизнью.

Данный разрыв (в той мере, в какой он вообще присутствовал) был результатом и содержанием целенаправленной богословско-философской деятельности модернистов, начиная с эпохи романтизма (И. В. Киреевский, А. С. Хомяков) через Ф.М. Достоевского — до В. В. Розанова. В Церковном благочестии такой разрыв с богословием совершенно невозможен и никогда не существовал. Разделять их — значит впадать в ту же беду, которую о. Флоровский взялся уврачевать. Если никакого раскола не было в прп. Серафиме, в свт. Филарете Московском, то значит проблемы нет: ведь Церковь есть Церковь святых.

Будучи сторонником будущего «неопатристического синтеза», о. Флоровский не подразумевал ничего исторически или идейно определенного под патристикой и «византинизмом», который в его случае правильнее взять в кавычки. Это не помешало «среднему» поколению модернистов взять эту программу на вооружение в Парижском богословском институте, в Свято-Владимирской семинарии, наконец — в Свято-Тихоновском богословском институте кон. XX — нач. XXI века.

«П.р.б.» получила свое значение благодаря тому, что обозначает конец периода, когда русские интеллигенты видели суть истории Русской Церкви в своем отпадении от Церкви, а потом — в возвращении к ней. Написанная до Второй мировой войны, «П.р.б.» характерна в своих надеждах на будущее «богословское пробуждение», которое так и не состоялось, выродившись во второй пол. XX века в повседневный академический быт богословских академий, институтов и семинарий, в скучные будни официального экуменического движения.

Взгляд, излагаемый в «П.р.б.» на ход событий, вполне оптимистический: о. Флоровский видит в современной ему русской религиозной мысли, пусть и в еретической, поворот от светской философии к богословию, который он обнаруживает даже у о. Сергия Булгакова.

В утопическом ключе о. Флоровский намеревался в «П.р.б.» указать широкие новые пути будущей возрожденной России. Программа «П.р.б.» включает в себя мистическое воцерковление, апокалиптическую верность, возвращение к Св. Отцам, свободную встречу с Западом. Нам дано жить в эпоху богословского пробуждения, сказывающегося повсюду в разделенном христианском мире. Здесь сказывается не только предчувствие о. Флоровским мировых катаклизмов, но и намерение в духе всеединства преодолеть разрыв русской мысли и Церкви с Западом во имя соединения человечества в Истине. На самом деле такой синтез недостижим в избранном ключе, потому что о. Флоровский ищет соединения русских людей между собой, с Западом и Христианством в отдельности от догматики, как отвлеченного учения и системы.

В этом будущем синтезе на основе Святых Отцов о. Флоровский видит оправдание всей истории русского богословия. Это составляет основной недостаток его книги: о. Флоровский хочет различить истину и ложь в нерасчлененном историческом процессе, в смене исторических персонажей. Он как бы хочет увидеть и оценить Русскую Церковь в целом: свт. Филарета и Ю.Ф. Самарина, свт. Феофана Затворника и В.С. Соловьева… Он стремится уловить, сохранить и передать «атмосферу» Русской церковности. И это ему удалось, с тем только замечанием, что эта атмосфера им же и создана, и никогда на деле не существовала.

Оценка истории вообще, а тем более Церковной, должна проводиться с высшей точки: с точки зрения Евангельской истины, для чего необходимо очертить круг, в который не проникает ничто нечистое и несовершенное. Такой круг всегда вокруг себя прочерчивала Церковь, вооруженная разумной верой.

При такой погруженности в историческую ткань мнений и биографий, настроений и падений, о. Флоровский видит исторический синтез (которого он и должен был бы достигнуть в своей книге, будь он просто историком) не столько в истолковании прошлого, сколько в творческом исполнении будущего. Причину для оптимизма — в духе Ф.М. Достоевского — о. Флоровский видит в том, что преодоление заблуждений, сомнений и неверия якобы высвобождает большую энергию для будущего, чем «правильное» историческое существование.

Оптимизм о. Флоровского особенно ярко должен контрастировать с его жестким осуждением Русской истории: Вся она в перебоях, в приступах, в отречениях или увлечениях, в разочарованиях, изменах, разрывах. Всего меньше в ней непосредственной цельности. Даже если это так, то еще неизвестно, отличается ли Русская история в этом смысле чем-нибудь от Библейской истории, от истории Западной Европы, от истории Византии, наконец.

Проект, обрисованный в «П.р.б.», противоположен здравому христианскому истолкованию, требующему понять ложь и глупость как недолжное, и поэтому чуждое Церкви, а истину — как должное и присущее. Только история человечества — цепь злодейств, а история Церкви — история правды. «П.р.б.» соединяют то и другое в ложном синтезе, и поэтому, как концепция, находятся даже дальше от истины, чем многие описанные в «П.р.б.» заблуждения и ереси.

Литература:

Пути русского богословия. Париж, 1937

//

Реклама

«Пути русского богословия»: 13 комментариев

  1. Поздравляю вас с Болгарии!!! Очень мне нравиться ваш сайт. Споделяю ваши взгляды полностью! Не нахожу Марии Скобцовы. Возможно, что то перепутал. Я намерен с Божией помошью пустить православный сайт с тую же линию имя — «Буди верен». У нас про старого календаря жесткая дискуссия. Помолитесь. Благословите переводить материалы с вашего сайта!
    Свящ. Божидар Главев

    Нравится

  2. В Церковном благочестии такой разрыв с богословием совершенно невозможен и никогда не существовал.

    В XVIII столетии массовое изучение богословия по латиноязычным протестантским учебникам не было таким отрывом?

    Нравится

    • Во-первых, в XVIII в. еще не было массового богословского образования. Подавляющее большинство духовенства не училось ни по каким богословским учебникам.
      Во-вторых, разве не свидетельствует пример свт. Тихона Задонского, что никакого разрыва не было? Если его не было у святых, то не было вообще. Церковь — это Церковь святых, а не феофанов прокоповичей.

      Нравится

  3. Во-вторых, разве не свидетельствует пример свт. Тихона Задонского, что никакого разрыва не было? Если его не было у святых, то не было вообще. Церковь – это Церковь святых, а не феофанов прокоповичей.

    Мысль Ваша мне не вполне ясна. Наш старший современник — о. Иоанн (Крестьянкин); Церковь есть Церковь святых, а не профессоров осиповых, но массовая поражённость членов нашей Церкви модернизмом — реальность. Или это можно игнорировать? Но тогда к чему Ваши труды?

    Нравится

    • Не игнорировать, а понимать, что наша опора — на веру в Бога, и наши образцы — Святые. Без этого антимодернизм выродится в светский по сути активизм. Я, признаюсь, в него не верю.
      Кстати, все же следует говорить о конкретных модернистах, пусть и очень влиятельных. «Массовая пораженность модернизмом» — во многом поверхностная вещь. Если говорить о рядовых верующих, то на них модернизм влияет гораздо сильнее через массовую и альтернативную культуру, через государство, через новую науку и технологии, чем даже через Осипова.
      Впрочем, это вопрос спорный. Не могли бы Вы высказаться подробнее?

      Нравится

  4. Литература — «Пути русского богословия», и на одной рассматриваемой книге вы выводите ложный синтез? Смело, очень смело. Речь ведь идёт о путях богословия, их никак нельзя уровнять с историей Церкви. Рассматриваемые Владимир Соловьёв или Лев Толстой поставили себя вне Церкви, но относятся к русским богословам. Не автор исследования, а читатель и критик не должен впадать тут в «ложный синтез», которого в «Путях» в данном случае нет.

    О. Георгий Флоровский преодолел и отказался во многом как от евразийства, так и от софиологии именно на основании Святоотеческого Предания. Стоит ли и тут впадать в «антимодернистские» критические преувеличения?

    Нравится

    • Церковь за 2000 лет поименовала богословами только трёх великих светильников. А у Вас не то что Соловьёв, но и даже Толстой, так сказать, «в богословах». Неплохо бы призадуматься уже об этом.

      Нравится

  5. Будьте благоразумнее. Есть разница между Богословами и богословами. Есть Великие немногие и есть все остальные, не называть которых богословами — противоречить русскому языку, общепринятой терминологии. Тем более важно знать о богословах неудачных и даже вредных, при их и без того широкой известности их непременно следует рассматривать критически наряду с полезными богословскими работами, для сопоставления и получения исчерпывающих представлений.

    Любое учение о Боге, изложение религиозного учения, по определению, является богословием. Далее идут придаточные обозначения его признаков. Богословие может быть неправославным или православным, русским или не русским и т.д.. В этом смысле претензии к Флоровскому неуместны.

    Нравится

    • Если я не назову Толстого богословом, то я не то что не буду «противоречить русскому языку», но и гораздо более того — я попросту зафиксирую тот факт, что этот человек был отлучён от Церкви.
      Теперь насчёт «определений». Ни одно определение не валится нам на голову наподобие челябинского метеорита и не пребывает неизменным в сфере пятого элемента или где-то ещё. Все определения суть ни что иное как наш личный выбор, притом для тех или иных конкретных целей. Так вот, если посмотреть на Ваше — которое именно суть Ваше — определение богословия, то оно как раз радикально противоречит определению Церковному, ибо в соответствии с ( имплицитным ) Церковным определением богословие суть предмет столь высокий, что богословами за 2000 лет были поименованы лишь трое. Итак, принимая Ваше оределение, видим, что богословы умножились как песок морской, в то время как по определению Церковному богословов было только трое. Вот это — действительное противоречие, которое уже необходимо как-то разрешить. Наиболее простой способ напрашивается сам собой — для начала не стоит называть Толстого богословом. И это будет поистине большим логическим и интеллектуальным достижением.

      Для человека православного важно лишь одно — следовать Церкви. В первую же очередь — мыслить определениями и понятиями именно Церковными, а не какими-то ещё, хотя бы и сто раз «не противоречащими русскому языку».

      Нравится

    • Станислав, давайте перенесем ваше рассуждение в какую-нибудь область поближе к простой жизни – что-то у нас получится? Для примера назовем музыкантом всякого, кто умеет извлечь звук из инструмента. И вот перед нами – «проказница мартышка, осел, козел, и косолапый мишка» из басни Крылова. Специалист отвечает на это: «Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье. И уши ваших понежней». Вероятно, вы с ним согласны, если привыкли слушать хорошую музыку в хорошем исполнении.

      О богословии наши современники часто судят как глухой о музыке: видят медведя, который лихо орудует смычком, да и толкуют: «вот-де богослов!» О богословских изысках Толстого иначе и сказать не могу.

      Толстой был мастером слова, гениальным писателем? Кто же спорит! Но «беда, коль станет пироги печи сапожник» – даже если сапоги его были превосходными!

      Нравится

  6. Владислав, вы говорите о богословии Церкви и совершенно правы. Прот. Флоровский – о русском богословии, в т.ч. внецерковном (и даже антицерковном), ибо мы не должны пребывать в невежестве относительно него. Комплексное исследование требует рассмотрение альтернативных взглядов. Нет никакого смысла осуждать исследователей ересей и религиоведов при правильной постановке вопроса. Лев Тихомиров должен был в «Религиозно-философских основах истории» рассмотреть самый широкий пласт истории, религии и философии. Задачи исследования заданы в названии.

    Лев Толстой, безусловно, богослов негодный. Это именно музыкант, не имеющий играть, но завоевавший незаслуженную популярность в силу известности в другой сфере деятельности. Именно так он и рассматривается прот. Г. Флоровским: это «опыт по истории русской мысли», с рассмотрением достижений и «духовных неудач», связанных именно в отрывом от Церкви. Не понимаю, какие могут претензии, если он пишет: Лев Толстой «был религиозно бездарен» и т.д.

    Не только наши современники, но и современники Толстого слишком часто обманывались его «орудованием смычком». Как же можно было оставить его без критического рассмотрения?

    Нравится

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s